Почему вокруг вдруг стало так много людей с СДВГ и аутизмом?

Вы слышали когда-то фразу: «Сейчас вообще время аутистов и СДВГшников»?

И действительно, может возникнуть ощущение, что нейроотличия вдруг оказались повсюду. Всё больше детей получают диагноз аутизма или СДВГ, а взрослые узнают о своих особенностях в 30, 40 и даже 50 лет.

Отсюда легко сделать вывод: раньше такого не было, а сейчас просто всех начали диагностировать. Но рост числа диагнозов сам по себе ещё не означает, что настолько же выросло количество людей с этими особенностями.

Возможно, правильнее задать другой вопрос: почему мы сейчас начали видеть их так хорошо?

В британском исследовании медицинских данных за 1998-2018 годы зарегистрированная частота диагнозов аутизма выросла на 787%. Причём особенно выраженным рост оказался среди взрослых и, в частности, среди женщин.[1]

С СДВГ картина интереснее. Диагностическая активность действительно растёт, однако систематический обзор 2025 года не обнаружил убедительного роста популяционной распространённости СДВГ.[2]

Одновременно могут быть верны две вещи: диагнозов становится больше, но людей с определённым нейроразвитийным профилем не обязательно становится больше с той же скоростью.

Мне кажется полезным разделять здесь распространённость и диагностическую видимость. Особенности существовали и раньше. Менялось то, насколько хорошо мы могли их замечать.

На примере Израиля

Израиль особенно хорошо показывает, насколько быстро может измениться диагностическая видимость. По данным Taub Center, число детей с официально признанным диагнозом аутизма в школьной системе выросло примерно с 1 на 1000 в 2005 году до 20 на 1000 - около 1 на 50 - в 2025 году.[3] Другие израильские данные также показывают заметный рост.[4]

Но рост оказался неравномерным между различными социальными и культурными группами. Taub Center связывает различия в официальном распознавании аутизма в том числе с осведомлённостью, социальным принятием диагноза и доступом к существующей системе поддержки.[3]

Нервная система человека существует независимо от того, получил он диагноз или нет. А вот вероятность быть замеченным системой зависит от множества факторов.

Кого раньше было легче не заметить

Исторически наиболее заметными были яркие проявления. Гиперактивного мальчика, который встаёт на уроке, перебивает и мешает классу, трудно не заметить. Гораздо легче пропустить девочку, которая тихо смотрит в окно, забывает тетради, теряется в собственных мыслях, а потом часами пытается заставить себя сделать домашнее задание.

То же относится к аутизму. Современное понимание аутизма гораздо шире образа ребёнка с выраженными речевыми или интеллектуальными трудностями. Мы лучше распознаём аутичных людей без интеллектуальных нарушений и всё больше понимаем роль камуфляжа - стратегий, с помощью которых человек скрывает или компенсирует аутистические проявления.

Именно поэтому рост диагностики особенно заметен среди групп, которые исторически могли оставаться вне поля зрения специалистов: взрослых и женщин.[1]

Поздний диагноз - не позднее начало

Сегодня в систему входят не только дети, которых стали диагностировать раньше. Одновременно диагностируются несколько поколений взрослых, которых раньше пропустили.

Если человек получает диагноз СДВГ в 40 лет, это не означает, что СДВГ возникло в 40. Новым становится диагноз. В статистике появляется новый случай, хотя характерный паттерн мог существовать десятилетиями.

«Но я же всю жизнь справлялся»

Нейроотличия не всегда хорошо видны по внешнему функционированию. Люди компенсируют.

Человек с СДВГ может никогда не опаздывать - потому что ставит несколько будильников, постоянно проверяет время и приходит значительно раньше. Можно прекрасно работать - но только при сильном интересе или дедлайне. Можно быть невероятно организованным - но поддерживать эту организованность десятками внешних систем.

При аутизме человек может научиться анализировать социальные ситуации, копировать ожидаемое поведение и скрывать сенсорную перегрузку.

Снаружи функция может выглядеть вполне сохранной. А изнутри требовать непропорционально много усилий.

Иногда особенности становятся особенно заметными не потому, что возникли впервые, а потому, что привычные компенсации перестают выдерживать нагрузку.

А гипердиагностика?

Она возможна. Рост информированности имеет и обратную сторону. Прокрастинация сама по себе не доказывает СДВГ. Чувствительность к звукам сама по себе не доказывает аутизм. Нарушения концентрации могут появляться при тревоге, депрессии, хроническом стрессе или недосыпе.

Поэтому скрининг или узнавание себя в чужом рассказе - это повод исследовать вопрос, но не диагноз.

Хорошая диагностика должна учитывать историю развития, устойчивость особенностей во времени, их проявления в разных сферах жизни и альтернативные объяснения.

Передиагностика может существовать одновременно с продолжающейся недодиагностикой.

Когда статистическая история становится человеческой

Если человеку годами трудно и он не знает почему, ему всё равно приходится как-то объяснять себе происходящее.

«Я ленивый».
«Я безответственная».
«Я недостаточно стараюсь».
«Почему все остальные могут просто взять и сделать?»

Качественный метасинтез исследований взрослых, получивших диагноз СДВГ поздно, выделил темы «идентичности до диагноза», «идентичности после диагноза», «ненужной борьбы» и диагноза одновременно как откровения и бремени. Авторы пришли к выводу, что поздняя диагностика может быть связана с годами ненужных трудностей.[5]

В исследовании женщин, диагностированных с СДВГ во взрослом возрасте, большинство участниц называли среди положительных последствий диагноза подтверждение собственного опыта, большее сострадание к себе, новые стратегии совладания и социальную поддержку.[6]

Очень похожие результаты находят и в исследованиях взрослых с поздней диагностикой аутизма. Мета-синтез 24 исследований описывает после диагностики облегчение и ясность в отношении прошлого, изменения идентичности и самооценки, а также возможность найти сообщество и подходящую поддержку.[7]

В одном из исследований поздно диагностированные взрослые использовали метафору «going through life on hard mode» - жизнь на сложном уровне.[8]

Мне кажется, она очень точно описывает опыт многих людей. Как будто всю жизнь проходишь игру на высокой сложности, не зная, что у остальных могут быть другие настройки. И если другим легче, то вывод кажется очевидным: «Значит, проблема во мне».

А потом человек впервые слышит внутренний опыт другого человека с похожим устройством нервной системы. И может появиться огромный выдох:

«Так это не моя вина. Не моя лень. Не недостаток характера. Мне действительно было по-другому трудно».

Это не означает отказа от ответственности и не означает, что после диагноза больше ничего не нужно делать. Кому-то нужна медикаментозная помощь. Кому-то - терапия, изменение среды или новые способы организации жизни.

Но само понимание тоже может быть существенной опорой. Потому что вместо вопроса «Почему я никак не могу стать таким, как остальные?» появляется другой: «А как устроен я?»

Это переход не от ответственности к оправданию. Это переход от борьбы с собой к знакомству с собой.

Так стало ли нейроотличных людей больше?

Рост числа диагнозов реален. Но причины этого роста сложнее идеи «сейчас у всех СДВГ и аутизм».

Мы раньше диагностируем детей. Лучше распознаём разные формы проявления. Стали внимательнее к женщинам и взрослым. Лучше понимаем компенсацию и камуфляж. В диагностическую систему одновременно входят поколения людей, которых пропустили раньше. Снизилась стигма. Стало проще услышать чужой опыт и впервые узнать в нём себя.

И одновременно с этим существуют риски поверхностной самодиагностики и диагностических ошибок.

Поэтому, когда сейчас кажется, что идёт огромная волна людей, находящих у себя признаки нейроотличий, я думаю ещё и о другой стороне этой волны. О людях, которые десятилетиями жили, считая себя недостаточными.

А теперь впервые видят внутренний опыт человека с похожей нервной системой и выдыхают: «Так вот что со мной происходило».

Возможно, нейроотличных людей не стало внезапно намного больше. Мы просто наконец начали видеть тех, кто всё это время был рядом.